«Доктор Хаус» продолжает собирать своих почитателей у экранов. Теперь в 22:20

Телеканал СТБ

С 9 марта сериал «Доктор Хаус» стал выходить в новое, более ранее и удобное время. Перенос времени с 00:00 на 22:20 сохранил высокие цифры сериала. Кроме того, «Доктор Хаус» стал лидером слота (вт-чт) среди всех телеканалов, со средней долей 14,64%(14-49, 50+).

Уже третий сезон подряд сериал собирает у экранов миллионы своих украинских почитателей, интерес к нему не ослабевает, а внимание остается прикованным к исполнителю главной роли – удивительному британскому актеру Хью Лори.

Не ради составления списка, но все же: какие твои самые любимые серии?

Во многих из них много хорошего, но как целая серия, я думаю, «Три истории» – лучшая. Она ставит высокую планку и в целом успешно с задачей справляется. Это та, где Хаус дает три лекции, каждая из которых рассказывает историю человеческого страдания, в частности болей в ноге – его собственного недуга. Это история того, что случилось с ногой Хауса, и она рассказана с состраданием и мастерски. Великолепные сценаристы нашли способ связать все три истории вместе, занять всех актеров и вставить воображаемую сцену с Кармен Электрой, играющей в гольф. Большего и желать нельзя для одной-единственной серии.

Другая серия, которая приходит на ум, – это одна из первых, «Аутопсия», написанная Ларри Каплоу. Очень изящная и законченная. Она о девочке, страдающей от опухоли мозга, и все в госпитале постоянно восхищаются ею как маленьким мужественным ангелочком. Но Хаус богохульствует, сомневаясь в ее мужестве. Это непозволительно, особенно на ТВ и по отношению к детям. Люди, страдающие от рака, – практически святые. Но Хаус, будучи Хаусом, выдвигает шокирующий, но, тем не менее, неоспоримый аргумент, что не все могут быть одинаково смелыми. Если все – герои, то это слово теряет смысл. Я люблю Хауса за то, что он способен говорить такие вещи. Это приятно – идти против условностей, хотя бы как актеру, играющему роль. Хаус идет дальше и начинает подозревать, что ее мужество – это симптом, что опухоль, возможно, влияет на ее личность. Но самое прекрасное, что он оказывается неправ!

Но Хаус всегда прав.

Точно. Но он ошибся. И это вынуждает его признать, что есть непреходящие добродетели и неоспоримые достоинства, такие как мужество. Именно такие моменты делают персонаж действительно живым. Хотя, если честно, я видел где-то 10 эпизодов из 100, что мы сняли, так что я, наверное, не лучший судья.

Ты не смотришь сериал?

Я бы смотрел, если бы сам в нем не снимался. Настроение и идея вполне в моем вкусе, но мне слишком тяжело смотреть на себя самого, играющего роль.

Тебя напрягает твой американский акцент?

Определенно, от этого трудно отвлечься. Я все еще англичанин до мозга костей. И будучи таковым, я с большим сомнением отношусь к своим землякам, играющим американцев. Я думаю, именно поэтому Хаус не особенно успешен в Англии. Сериал поразительно успешен в других европейских странах. Возможно, он даже самый популярный в Испании и Германии. Но англичане меня раскусили. Любая языковая неестественность сводит англичанина с ума. Мы – нация профессоров Хиггинсов, и мы всегда готовы выявить фальшь или искусственность в английской речи.

Есть какие-то слова, о которые ты чаще спотыкаешься?

Слова с «r» представляют наибольшую проблему. «Коронарная артерия» (coronary artery) – неудачный день, если она встречается. «Постановление суда» (court order) – тоже плохо. «Нью-Йорк», как это ни странно, – это кошмар. Сложнее всего, когда слова повторяются. Невозможно поддерживать флексию. Если вы посмотрите шоу, и я говорю о раке, прислушайтесь, как слово «рак» (cancer) изменяется каждый раз, когда я его произношу. Тогда вы поймете, почему я не могу смотреть сериал.

Многому ли ты научился благодаря сериалу? Знаешь, как лечить остеохондроз?

Однозначно нет.

Лекарство от фибромиалгии?

Не уверен, что вообще знаю, что это такое.

Ты действительно хороший актер.

Может быть, я знал ответы неделю или два месяца назад. Или в 2002 году. Но я совершенно не удерживаю в уме медицинскую информацию. Это пугает, правда. Требования к моей кратковременной памяти очень высоки. Это поразительно удачная тренировка для мозга, чтобы он оставался свежим и активным, но это все выветривается из моей головы через 20 минут после окончания съемок сцены.

Столько кошмарных заболеваний в сериале… Ты не стал ипохондриком?

Заставляет остановиться и задуматься, насколько близко мы ходим ко множеству отвратительных губительных зараз. Но – постучим по дереву – я был чрезвычайно удачлив в этом отношении. Правда, мы нечасто занимаемся обычными заболеваниями в сериале, так что это воспринимается больше как фантазия, чем как жестокая реальность. Это драма, в конце концов. Кроме того, если ты посмотришь на наши медицинские решения, они далеки от реальности. Мы совершаем миллионы ошибок. Мы вылечиваем за 42 минуты болезни, которые в реальности лечатся за восемь месяцев, и врачи никогда не смогли бы проделать столько процедур, сколько делают наши. В жизни это был бы техник МРТ, радиологист, который проанализирует снимок, и еще один доктор, чтобы донести результаты до пациента. Но мы не можем нанять 85 актеров. Интереснее, когда эти несколько персонажей делают все, чем показывать пациента, сидящего в офисе в ожидании результатов. Смотреть на это было бы куда скучнее.

Примерно так же весело как смотреть на людей, пытающихся выйти за пределы нестрахуемого минимума.

Вот об этом, кстати, я тоже думаю. Будучи сам из Великобритании, где совершенно другая система здравоохранения, я думаю об Америке в контексте этого сериала. Страховка в сериале – это как старательно игнорируемый слон в комнате. Нечто, о чем мы редко упоминаем, но вопрос остается: кто платит за все эти исследования и процедуры? Действительно ли у этих людей есть страховка, которая все покроет?

Вот именно. Потому что визит к доктору Хаусу может быть весьма недешев.

Совсем недешев. Вы посмотрите на наши декорации – коридоры, которые были бы палатами в Британии, и на расточительство и, казалось бы, бесконечное благосостояние пациентов в сериале. Но, конечно, в жизни у них этого нет. Только на телевидении. Мы достаем из кармана МРТ и можем провести любую экспериментальную процедуру или анализ в мире. В реальности для миллионов американцев ситуация совершенно иная. Не наша задача менять систему, конечно, но я задумываюсь об этом.

Есть ли у тебя какие-нибудь осложнения из-за постоянной хромоты?

Да, у меня немного побаливает плечо, или, как я предпочитаю это называть, «назревает огромный судебный иск к «Фокс». С другой стороны, вознаграждение за мою работу компенсирует любые физические проблемы, которые могут возникнуть.

Поскольку ты затронул эту тему: есть ирония в том, что ты получаешь больше, чем реальные врачи?

Это странный момент в моей деятельности, да. Я часто думаю о своем отце, который был терапевтом, и о том, что мне, как ни странно, больше платят за то, что я притворяюсь врачом, чем ему за то, что он действительно им был. Поди угадай. Это не кажется правильным. Он точно лечил больше пациентов в неделю, чем я.

Ты когда-нибудь ходил с ним в обход?

Я ходил с ним по вызовам на дом. Обычно я сидел в машине, пока он вскрывал нарывы или что-то в этом духе. Я в основном помню, как сидел дома и отвечал для него на звонки. Это было до изобретения автоответчиков. Как у его сына, у меня был похожий голос, и прежде, чем я успевал сказать «Это не врач», они начинали говорить: «Доктор, слава богу. Началось внезапно, и я не могу остановить…» И если только не было очевидного повода вывести их из заблуждения, я, ну…

Ставил диагноз?

Ну, скажем, я успокаивал их. Представь, что ты подросток. Тебе нужно ободрение. «Ну, похоже, вы все делаете правильно», – говорил я. – «Думаю, все будет в порядке. Позвоните снова, если опухнет сильнее». Насколько я помню, я не потерял ни одного пациента.

Твой отец не дожил, чтобы увидеть тебя в «Хаусе». Как бы он воспринял такого доктора?

Я думаю, он был бы потрясен. Мой отец был очень вежливым человеком, очень мягким, учтивым. Он не любил высокомерия, и он был бы шокирован тем, как Хаус иногда себя ведет. Очень англичанин он был, мой отец. Сдержанный в этом смысле. Помню, когда я написал свой роман, я посвятил его ему, думал, ему понравится. Но неожиданно до меня дошло: он был скорее смущен тем фактом, что ему была посвящена книга, содержащая ругательства, не говоря уж о сексе и насилии. Он не вполне сумел с этим ужиться. Но я не знаю. Я отказываюсь верить, что он не был бы рад видеть меня в сериале. Я думаю, он был бы горд. По крайней мере, ему понравилось бы все это медицинское оборудование.

Удивляет тебя, что люди считают Хауса – и тебя – секс-символом?

Очень. Это совершенный абсурд. Дикость. Безумие. Я не могу этого объяснить.

А если все-таки надо объяснить?

Хаус – сексуальный персонаж в своем собственном стиле. Понимаешь, такой страдающий гений. Тут есть элементы «Красавицы и Чудовища» и «Призрака оперы». Хаус – человек в шрамах, прячущийся под крышей в опере. Я могу понять, что в этом есть что-то привлекательное. Женщины хотят помочь ему, исправить его. Почему-то женщинам это кажется ужасно сексуальным.

Тебе скоро стукнет 50.

Звучит зловеще.

Что есть такого, о чем ты хотел бы знать, пока был моложе?

Сказать по правде, чем старше я становлюсь, тем меньше знаю. Я продолжаю встречать людей, старше и моложе, которые накопили гораздо больше знаний и опыта или уверенности в том, кто они и какова их работа. Просто поражаюсь этому. Я не знаю, как они смогли стать столь уверенными в том, чем занимаются. Мне это точно не свойственно. Я огладываюсь назад на все, что мы сделали в «Хаусе», и думаю: «Ого, мы словно прошли по минному полю». Одно неверное движение, один неудачный выбор актера, одна история, которая не сработала, – и все бы сдулось. Люди начали бы шептаться: «А, этот сериал? Не очень-то хороший». И неожиданно нас бы закрыли. Я не знаю, как все работает, если честно. Я хорошо осознаю, что никаких тайн мне с возрастом не раскрылось.

Но это не значит, что нет вещей, которым я бы хотел научиться и которые я бы хотел сделать в будущем. Например, недавно я пережил свое первое землетрясение. Мы снимали, камера работала, и тут все начало трястись и раскачиваться. Лампы начали двигаться. Мне понравилось. Мне очень понравилось. Все быстро кончилось, и мы снова приступили к работе. Но представьте, если бы это было большое землетрясение, если бы это был конец. Я не могу даже сказать, о каком множестве несделанных вещей я бы сожалел. В этом списке были бы миллиарды строк, миллиарды. Мне видится, что это часть моей инфантильной натуры. Я не чувствую, что уже начал жить по-настоящему. Как и многие другие вечные подростки, я все еще думаю, что буду жить тысячу лет, и впереди еще много времени.

Но тут земля начинает трястись – и…

Точно. И вот ты вытряхнут из своего сна. Я грежу, это очевидно, поскольку, как ты сказал, мне скоро 50. Но часть меня все еще боится, например, что я еще не определился с профессией. Я точно не определился с тем, кто я есть. Я не решил, что делать со своей жизнью. Я не принял и половины решений, которые я хотел бы принять. Это безумие, я знаю, но это то, что я чувствую. Думаю, это то, что мне нравится в боксе: ты вынужден жить в полную силу.

Бокс? Ну и как твои успехи?

Я безнадежен, но мне очень нравится. Я очень люблю это дело. Ну, в определенном смысле. Это любовь, смешанная со страхом. Не со страхом увечий, поскольку если не слишком увлекаться и не получать часто по голове, то ты выживешь. Это скорее страх унижения, которое как бы вступает в конфликт с твоей мужественностью. Подвергать сомнению свою мужественность – это эмоционально очень непросто. Но есть и кое-что еще. Когда я снимаюсь в сериале, восемь месяцев пролетают только так. Это здорово – иметь возможность пережить совершенно противоположное, выйти на ринг на три минуты и увидеть, как время практически останавливается. Ты не поверишь, как долго длятся три минуты, пока ты попробуешь провести их на боксерском ринге. Если бы мы могли проживать жизни так интенсивно, как в эти три минуты, это было бы все равно, что прожить 10000 лет. Я люблю это ощущение.

Задумываешься ли ты, где бы ты был, если бы не Хаус?

Да, случается. То есть я осознаю, что это был мой шанс. Не шанс вообще, но шанс сделать американское телешоу – сыграть главного героя. Потому что я уже был староват для этого. Я думаю, если бы мечты «Фокс» осуществились, они нашли бы какого-нибудь подходящего парня лет 28-ми, который мог бы сниматься еще лет 20, что уже хорошо. Это бы подошло их аудитории. Так что это был мой шанс. Я подумал: если ничего не получится, хорошо. Буду играть соседей или добрых дядюшек, но главным героем мне не быть. К счастью, все вышло иначе.

Каким ты видишь конец для Хауса? Каким ты его себе представляешь в последней серии?

Счастливым. У него отношения, и он в добром расположении духа. Понятым. Но если этого не случится, тоже ничего. Видишь ли, у меня есть теория насчет телевидения – о том, что телегерои не растут и не изменяются. Они не могут, ведь иначе не будет сериала. Коломбо не рос и не менялся, он просто раскрывал все больше дел. Моя теория насчет Хауса состоит в том, что он так и останется изолированным от радостей до самого конца. Такой уж он человек.

А как насчет тебя?

Нет, нет. Радость – абсолютно необходимая вещь для меня. Поиск ее и удержание стали для меня навязчивой идеей. Один из самых больших моих страхов – счастье. Страх – это, наверное, единственное, что меня отделяет от него в данный момент. У меня отличная жизнь. Мне повезло во многих отношениях. Теперь секрет в том, чтобы наслаждаться каждым вздохом и каждым шагом. О боже мой, это же песня Стинга! Не могу поверить, что я закончил все песней Стинга.

По материалам Playboy Украина